Маринка тихо развернулась и вышла из комнаты.

Отец потер щеки. Вид у него сделался смущенный. Он, кажется, только теперь осознал, что выступал не перед собранием своих собратьев по продвинутой техникумовской науке.

— Я ее, кажется, обидел.

Вадиму эта «папина теория» показалась если и не галиматьей, то просто неудачной шуткой. Но он не склонен был смеяться над родителем. Александр Александрович, в отличие от других преподавателей, был лишен простых способов впасть в самозабвенье, без чего жизнь человеческая с одной тупой повседневностью есть просто ад. Проклятая печень! И вот приходилось ему очаровываться и опьяняться околонаучными фантазминами, всяким мыслительным мусором, фантиками фактов.

Городок Калинов представлял собою типичный среднерусский райцентр: мощенная булыжником центральная площадь, окруженная приземистыми каменными домами, колокольня заброшенного собора, универмаг, автовокзал, ворота городского парка — две белых кирпичных колонны с потрескавшимися гипсовыми урнами наверху. Парк сползал к реке с тихим названием и кротким нравом. Имелось два как бы пригорода. Один на севере, за оврагом, назывался Отшиб, второй лежал на юге и был присоединен к городу мощенной булыжником тополевой аллеей. Река Сомь плавно огибала эту сложную конструкцию, прикасаясь правым боком ко всем трем главным элементам.

Александр Александрович и его дети жили на юге, в двухэтажном четырехквартирном бревенчатом доме с оштукатуренным нижним этажом; дом стоял на краю территории, представлявшей собою аппетитную смесь загородного княжеского имения и советского среднетехнического училища. В изогнутом подковой барском доме располагался основной учебный корпус, в каретных сараях мастерские, во флигелях за строем старых лип свистели шпиндели учебных токарно-винторезных станков, в пруду, заросшем до состояния зеленой скатерти, торчали горлышки бутылок.